У идеи политкорректности нет отца-основателя. Зато есть среда, вдохнувшая жизнь в политкорректность: это европейская университетская публика, которая на стыке 80-90-х  годов породила так называемый «нейтральный язык» — neutral language. Он состоял из обтекаемых формулировок, в которых не должно просвечивать отношение говорящего к предмету речи. Чем-то напоминает научную терминологию? На первый взгляд, да. Но, в отличие от научной лексики, у «нейтрального языка» была узкая сфера применения: для описания «иных».

Действительно, вроде бы никто еще не пытался рассказать о себе в политкорректных терминах, вроде: «Я — альтернативно одаренный». Изначально нейтральный язык был нацелен на примирение различных культур и сообществ, сосуществующих рядом. Проще говоря, для снятия напряжения в демократическом обществе. Но выстрел оказался холостым.

Логика примирения

Как, предполагалось, это должно работать? Добрая европейская интеллигенция, как и положено интеллигенции, стала размышлять о судьбах социально обездоленных меньшинств: иммигрантах, инвалидах, арабах. Почему им плохо удается интегрироваться в общество? — потому что их негативно воспринимают. А почему так происходит? Оказалось, виноват во всем стереотип.

К 80-м годам насчитывался уже не один десяток изысканий, посвященных влиянию стереотипов на восприятие. Например, одно из классических исследований было проведено в общежитии студенческого городка. На одном этаже общежития поселили азиатских студентов, но другом — европейских. Через месяц обе группы попросили охарактеризовать друг друга. Характеристики не отличались разнообразием: люди с другого этажа были замкнутыми, холодными, неприятными, ограниченными, недобрыми. И это еще самые вежливые формулировки. Затем европейских и азиатских студентов переселили, смешав их между собой. Через месяц все они снова заполнили анкеты, и выяснилось, что «другие» не так уж и плохи — они приветливые, открытые, готовы помочь, с ними можно дружить. Словом, стереотипы в восприятии совершенно неизбежны — они, как минимум, экономят умственные усилия и дают обобщенную информацию. Но измениться они могут только в ситуации сотрудничества с объектом стереотипа.

Изобретатели политкорректного языка поступили ровно наоборот: они решили сначала уничтожить стереотип (языковыми методами), чтобы его отсутствие могло привести людей к сотрудничеству.

Жизнь потертых слов

Жизнь и медленное умирание политкорректного языка — прекрасный эксперимент в реальном времени, подтверждающий еще раз, что без стереотипов человек не хочет и не может существовать. Просто одни стереотипы заменились другими. Можно, конечно, заменить «пидараса» на «представителя сексуальных меньшинств». Но это не привлечет ничьего внимания к его проблемам. Хуже того: политкорректная лексика способна настроить не только против себя, но и против тех групп, которые она пытается столь ненавязчиво описать.

Второй вывод из этой истории: язык действительно формирует мышление (надо же, какое откровение). Причем, даже тогда, когда мы этого не хотим: донельзя размытые формулировки приводят в потере ориентации в происходящем. Что означает:

  • «столкновение вооруженных групп»?
  • «Окончательное решение еврейского вопроса»?
  • «Альтернативная логика»?

Все, что угодно. На практике же это: война, депортация евреев и бред сумасшедшего.

Политкорректный язык, созданный, чтобы якобы помочь другим, за свою недолгую жизнь навредил очень многим. Сведений о том, чтобы он кому-то помог, пока еще не поступало.

В тихом омуте

Замалчивание, нивелирование, создание эвфемизмов — это древние языковые и культурные практики. В каких ситуациях они применялись?

Самая архаическая ситуация связана с первобытным понятием табу. Для древнего человека всегда существовало неназываемое, которое приходилось обозначать очень расплывчато. Прежде всего, это добыча: стоит назвать кабана кабаном вслух — он услышит и убежит. Поэтому либо молчи, либо придумай кабану кличку. К неназываемому относились и злые духи, черти, нечистая сила, болезни. Логика проста: называешь темную силу по имени — значит, призываешь ее на свою голову.

Вторую волну эвфемизмов породила куртуазная культура, пытавшаяся всеми силами сгладить грубость и найти замену «неподобающим» выражениям. Ею двигало стремление к утонченности и отказу от телесности. Поэтому не «беременная», а «в интересном положении», не «высморкаться», а «обойтись посредством носового платка».

Ну а третья волна — это эзопов язык, распространенный в тоталитарных обществах. За подробностями лучше всего обращаться к Оруэллу. Лучше него, наверное, никто не показал, как искусственный язык отвлекает от реальных противоречий и позволяет самому себе быстро заморочить голову.

Ну, а чем руководствовалась европейская интеллигенция, изобретая политкорректный язык, — страхом перед «чужими», желанием продемонстрировать свою вежливость или стремлением замалчивать проблемы, мы уже не узнаем.